© 2014 Панфилов Антон

Синявинские Высоты.

Из воспоминаний гвардии полковника Л.М.Апеля: «После войны для восстановления хозяйственной деятельности совхозов и колхозов катастрофически не хватало сельхозугодий, очищенных от взрывоопасных предметов. Специальных инженерно-саперных частей для этой задачи не хватало. Правительством было принято решение из числа других родов войск создать отряды, которые после специального обучения могли бы выполнять эту задачу. В апреле-месяце 1949 года нашему гвардейскому полку, который располагался в г. Выборге, было приказано сформировать три отряда. Одним из отрядов было поручено командовать мне. По специально разработанной программе при активном содействии специалистов-саперов личный состав отряда был достаточно подготовлен в течение месяца. Хорошо изучили меры безопасности. Каждый был обучен методам поиска и обезвреживания обнаруженных взрывоопасных предметов. В обиходе это называлось разминированием. В начале мая-месяца отряд был погружен в ж.д. эшелон и после совершения марша выгружен на ст. Мга.
Нашему отряду через несколько километров пешего марша конечная точка пути — Синявинские высоты. Выбрав место для лагеря на небольшой возвышенности, установили палатки для личного состава и службы обеспечения жизни ( кухня, палатка под продовольствие, склад под взрывчатку и т.п. ). Место сухое, за небольшой мочажинкой, которую легко преодолевать в сухое время. Недалеко от основных участков разминирования. Дорога была уже разминированной и проезжей.

В тот же день была произведена рекогносцировка, где командиры подразделений получили на местности участки. Нарезали ячейки. Проселочная дорога являлась главным проходом на этом участке. Здесь же проходили построения отряда для инструктажа по мерам безопасности при производстве работ на ячейках. Дальше дорога шла через всю эту же высоту. И потом направо на станцию Назия. А прямо она к самой Ладоге подходила. Сейчас там населённый пункт, почему-то написано — «Синявино».

Мой отряд получил участок с центром в бывшем селе Синявино. Высота, на которой мы должны были произвести разминирование, представляла из себя чистое поле, изрытое сотнями воронок от снарядов и бомб, без какой-либо растительности. Метрах в пятидесяти к северу параллельно дороге проходила траншея с большим количеством отходивших от нее ходов сообщений к индивидуальным окопам ( стрелковым, пулеметным, минометным и др. ). Все это было отрыто в полный профиль. Песчаный грунт позволял глубоко зарыться. Впереди этой, как надо полагать, первой оборонительной линии с проволочным заграждением и минными полями, где-то ниже метров на 6-10 было совершенно открытое пространство торфяного поля, простиравшееся на 2-3 км. Вдалеке слева виднелось здание ГЭС-8, справа внизу виднелись заброшенные довоенные бараки рабочих торфопредприятия.

«Лисьи норы» — укрытия для солдат противника и погребки с большим количеством патронов говорили о том, что противник собирался воевать здесь долго и упорно. Нам, фронтовикам, это было очевидным. В войну под Синявиным мне бывать не довелось. Но мы это знали. Когда после Красноборской операции наш полк сняли, мы обеспечивали артиллерийским огнём стык двух наших дивизий, которые наступали на Синявино. С Невы, с правого берега, из района Самарки. Хорошо знали, что там были — дикие бои. Как сказать помягче? — не блестящие головы проводили операцию, не блестящие. Но зато там, конечно, оборона была очень сильной. Когда производили разминирование этой высоты, больше всего попадались неразорвавшиеся снаряды и минометные мины.

Спустившись с высоты на торфяник, увидели картину прошедших боев. Ох, как трудно было взять укрепления на высоте! Вся низина простреливалась на большую глубину. Стали часто попадаться на ячейках останки наших воинов, пытавшихся взять высоту. В задачу нам прежде всего вменялось очистить поля и торфяники для «тыр-пыров», как в обиходе называли торфопредприятия. Самые торфяные разработки, там, где вода была — мы не разминировали, только вокруг карьеров.

Во время боевых действий Синявинские высоты были объектом постоянного артиллерийского обстрела и авиационных бомбежек. Не было квадратного дециметра земли, не покрытой металлом: мины, снаряды, осколки, остатки боевой техники. Наши миноискатели не работали. Сигнал миноискателя беспрерывно прерывался, и минеру приходилось прибегать к помощи щупа для определения контура предмета, на который сработал миноискатель. Противник применял мины, корпуса которых были из папье-маше, из деревянных и из других неметаллических материалов, со стеклянными взрывателями и взрывателями из цветных металлов, на которые миноискатели не реагируют. К тому же хороший миноискатель в то время брал только на 20 см. Решено было главным орудием при разминировании считать щуп на длинном черенке и щуп на коротком черенке. В основном пользовались длинным, двухметровым.

Порядок работы был такой. Указывался участок, который предстояло очистить. Сперва очищался «главный проход». От «главного прохода» отходили дорожки под прямым углом. Они отмечались вехами. Расстояние между вехами было 20 метров. В эти проходы поодиночке уходили бойцы и очищали — прощупывали — расстояния между ними, производя не меньше одного укола через каждые 10-20 сантиметров. Как уперся щупом — поставил флажок и пошел дальше. Дальше решение принимает командир отделения. По инструкции полагалось подрывать зарядом на месте. Однако так зарядов не напасешься. Приходилось разрывать землю, доставать. Решение принимал командир отделения, а мы отворачивались. Но ЧП не было. Ни в отряде, которым я командовал, ни, как мне сейчас помнится, во всем полку.

Работа минера на ячейке — тяжелый, изнуряющий труд. В течение рабочего часа он, загруженный миноискателем и щупами, находится в непрерывном напряжении. Минеру было запрещено сидеть, курить, пить, принимать пищу и переговариваться с соседом. За всем этим следил командир отделения. Через час работы на ячейке — пятнадцатиминутный перерыв. На «главном проходе» была оборудована курилка: поставлена бочка для окурков, скамейка. По колоколу кричали «Перерыв!», и солдаты по своим проходикам выходили на главный проход. Выходили они без особого удовольствия, так как при каждом выходе с ячейки, там, где он должен наступить — он должен обязательно ткнуть щупом: а вдруг прошёл?! Выходили на перерыв мрачные, задумчивые, отрешенные. Уставали они страшно. Работа тяжелая, весь день в напряжении. При работе со щупом за каждым уколом щупа можно было ожидать взрыва. Кто его знает — куда он попадает, может, в сам взрыватель и попадает. К концу дня уже солдат измучен был в пух и прах. А как уткнулся — так уснул. После обеденного перерыва работали ещё часа два. Восемь часов вырабатывали полностью.

Когда участок разминирования находится на открытой местности и минеры могут видеть друг друга, тогда как-то легче переносится одиночество на ячейке. В лесу совсем другое дело.

Отряду поступил приказ частью сил произвести разминирование высоты, находившейся метрах в пятистах к северо-востоку от лагеря. Это была еле приметная высотка. По фронту она была не более 100 метров, и метров 80 в глубину. Высота со всех сторон была окружена болотом, поросла кустарником и многими годами некошеной и негоревшей травой. Большие деревья представляли собой обгоревшие стволы, когда-то подвергшиеся сильной бомбежке и артиллерийскому обстрелу. И вот это место было страшно заминировано. Обычно, захватив позицию, каждая сторона старалась закрепиться на ней, сильно минировала подступы к ней. Или здесь стык какой-то был. Но здесь пройти негде было совершенно. Было много оружия брошено, — и наших винтовок, и немецкого. Т.е. место переходило из рук в руки.

А укрепления там были незначительные — такие, как обычно во второй полосе. На этой высотке, как мы предполагали, была вторая позиция обороны противника. Весь участок был усеян костями. Иной раз не верилось, что погибшие были убиты современным оружием. Казалось, что смерть настигла их одновременно всех, застигнув каждого на своем месте.

Незабываемая картина, когда стоит пулемёт, и оба номера пулеметного расчета лежат за пулеметом, как было им положено при ведении огня. За пулемётом — полностью лежит скелет пулемётчика. Нехитрое солдатское имущество — портсигар, мелочь — так и лежит в местах истлевших карманов. Здесь ложка была, в голенище. Кости рук лежат у гашеток. И у второго номера — тоже приставлено на приёмник с патронами. Ничего не тронуто. Как было, так и осталось. И в других местах то же. Где-то на замах граната, где-то просто лежит с винтовкой. По положению скелетов не трудно было определить, что дело доходило и до рукопашных схваток.

На нашем основном участке на поле такого не было. Для работы на высоте была послана одна батарея. Работать было очень неудобно: валежник был страшный, трава густая. И болотина была. Очень сложно было участки делать, ячейки разбивать. На этой высоте проходы обозначались не как обычно, флажками. Флажков не было видно из-за высокой травы. Вместо них вбивали колья высотой 2-3 метра, а сверху на них надевали человеческие черепа. Весь участок представлял ужасную картину. После дня работы на этом участке солдаты выходили с него совершенно подавленными. Участок не мог представлять какую-нибудь ценность для народного хозяйства. Здесь уже был лес. От населенных пунктов далеко, земли там раньше не обрабатывались. А это видно было по довоенным картам, которыми мы пользовались. Командование отряда не могло понять, почему этот участок местности надо было очищать в первую очередь? Наши соображения по данному участку были доложены начальнику инженерных войск Ленинградского военного округа. Генерал-майор лично приехал удостовериться в нашем докладе. Участок произвел на него сильное впечатление. Обведя на карте участок красным карандашем, написал: «Законсервировать!».

На минеров возлагалась обязанность собирать и выносить на главный проход человеческие кости. Забивали в ящики из грубых досок, из горбыля даже. На ящике писали: примерно столько-то останков. К примеру, 50 черепов и сколько ещё полагается к черепам таких-то костей. Чтоб это можно было считать, что столько-то. Потом отвозили к штабу полка. Он недалеко, метров 500 всего по этой дороге. На высоте, хорошее песчаное место, сухое. Но закапывали их другие, какая-то «зондеркоманда». Нам надо было только туда привезти ящики. Причём, не смотрели, наши или немцы, не разделяли. За всё время около сотни мы в ящики забили. Собранное оружие просто собирали в кучу, его потом забирала соответствующая команда. Но оружия на поле было очень мало. А вот боеприпасов — патронов — было огромное количество. Много было неразорвавшихся снарядов и мин. Особенно от наших ротных минометов, везде их было насыпано. Мы всего обезвредили около 20 тысяч единиц. Уничтожение обнаруженных взрывоопасных предметов производили специально обученные офицеры и сержанты. Мы же выполняли заявки как частных лиц так и предприятий района по уничтожению обнаруженных снарядов и мин. Все лето вплоть до 7 ноября прошло в напряженной и ответственной работе».